Александр Верховский о «Русской общине» и «внутреннем враге»
Прага, 29 декабря, Free Eurasia. 16 декабря в подмосковном посёлке Горки 15-летний подросток Тимофей пришёл в школу с ножом и совершил зверское нападение на охранника, а затем — на 10-летнего ученика школы. В результате атаки погиб ученик четвёртого класса Кобилджон Алиев — ребёнок из семьи матери-мигрантки из Таджикистана.
Само преступление вызвало возмущение и осуждение многих, однако не меньшее потрясение вызвала реакция значительной части российского интернет-сообщества: в социальных сетях и комментариях появилось множество высказываний, оправдывающих или прямо поддерживающих нападавшего.
О возможных мотивах убийства таджикского ребёнка, роли ксенофобии и радикальных настроений, а также о том кого в России в разные годы называли «внутренним врагом» — и почему объект ненависти сместился от выходцев с Северного Кавказа к мигрантам из Центральной Азии, в интервью Free Eurasia рассказывает руководитель Центра «Сова» Александр Верховски.
Free Eurasia: Я помню, как совсем недавно объектом ненависти были выходцы из Северного Кавказа, особенно в период чеченской войны.
Когда и почему, на ваш взгляд, в качестве внутреннего врага россияне выбрали жителей Центральной Азии?
Александр Верховский: Скажем так, это более или менее стало заметно во второй половине нулевых годов — буквально через несколько лет после окончания второй чеченской кампании.
Произошло это в разных слоях общества по разным причинам. Скажем, мы занимались изучением ультраправой среды, ориентированной прямо на уличное насилие, — идейных неонацистов.
Для них, конечно, одни не лучше других, это понятно. Но в какой-то момент, я подозреваю, они прагматически решили, что на людей из Центральной Азии нападать безопаснее. И это довольно немудрёное соображение.
Оно постепенно отразилось и в их риторике. При том что, конечно, об угрозе с Кавказа говорили и продолжают говорить. И сейчас, собственно говоря, русские националисты не забывают об этом время от времени напоминать.
Поэтому нет, нельзя сказать, что Кавказ совсем забыт. Но да, фокус сместился на Центральную Азию. Плюс, начиная с нулевых годов, основной легально допустимой темой — как для радикальных, так и для не радикальных националистов — стала тема так называемой нелегальной миграции.
Почему «так называемой»? Потому что у нас всё довольно запутано со статусами, и я сейчас не буду в это углубляться. Понятно, что выходцы с Северного Кавказа здесь не очень подходили.
Они же российские граждане — какие они иммигранты? Их, конечно, можно к этому приплетать, но всё-таки вторым номером. А первым номером должны быть натуральные иностранцы.
А основная масса иностранцев в России — это, конечно, люди из Центральной Азии. Остальные несравнимы с ними количественно даже отдалённо. Поэтому фокус постепенно переключился именно туда.
При этом какой-то специальной риторики, адресованной, скажем, выходцам именно из Узбекистана или Кыргызстана, так и не появилось. Это интересно. Язык вражды в отношении выходцев из Центральной Азии носит, я бы сказал, универсальный характер.
Это некие «люди из диких краёв», неважно откуда. Когда сочиняли про Кавказ, это было более адресно. А здесь — просто абстрактные «дикие», которые понаехали и вытесняют.
Есть такое понятие — «замещающая миграция»: они нас постепенно вытесняют, и мы должны с этим что-то делать. И школа в этом смысле — идеальный объект для обсуждения.
Всегда можно найти школы, и такие школы действительно есть, где довольно много детей мигрантов. Откуда они? Ну, из Центральной Азии. Их многочисленность сама по себе начинает восприниматься как проблема.
Они часто плохо говорят по-русски — с этим вроде бы надо что-то делать. Об этом много дискутируют. Кто-то дискутирует, а кто-то действует иначе.
Free Eurasia: Я хотел бы поговорить именно об этом — о роли российских общественных деятелей и их влиянии на эту маргинальную националистическую среду. Например, о недавней встрече лидера ЛДПР Леонида Слуцкого с президентом России Владимиром Путиным, где Слуцкий говорил об ограничении миграции. Он очень часто делает школу объектом своих националистических выпадов.
Александр Верховский: Да, конечно, это оказывает влияние. Кампания — если это вообще можно назвать кампанией на данном этапе — началась в таком масштабном виде.
Раньше подобное тоже случалось, разумеется. Но то, что мы наблюдаем сейчас, началось с середины 2021 года — без всякой очевидной причины или повода.
Формальными поводами тогда называли уличные драки с участием выходцев из Центральной Азии. Но уличные драки случаются всегда, и ничего принципиально нового тогда не произошло.
Количество резких публикаций тогда было огромным. В 2022 году их стало меньше — тема Украины всё вытеснила. Но затем тема мигрантов начала возвращаться и постепенно усиливаться.
Я даже не уверен, что в 2025 году её больше, чем в 2024-м. Возможно, здесь уже достигнуто некое плато. Но если это не кампания длиной в год или полгода, как в 2013-м, а процесс, который длится уже четыре года, то, конечно, это оказывает влияние.
Free Eurasia: А как это коррелируется с тем, что происходит на фронте? Эта динамика националистической кампании как-то зависит от успехов или неудач на фронте?
Александр Верховский: Да, я понимаю вопрос. Здесь мы можем только спекулировать, потому что мы не знаем, какие решения принимаются в Кремле. Но тот факт, что кампания — и тогда её вполне можно было назвать кампанией — началась ещё летом 2021 года, означает, что она не была связана с противостоянием с Украиной.
Наоборот, казалось бы, когда противостояние носило в основном пропагандистский характер, не было необходимости отвлекать внимание граждан от основной темы. Тем не менее внимание отвлекали.
Это значит, что тема так называемой мигрантской угрозы является важной. Тогда это выглядело как странная временная аберрация — непонятно, почему она вдруг стала важной. Но поскольку тема не исчезла, а, наоборот, закрепилась, значит, она действительно важна для государства.
Что значит «государство» в данном случае? Наверное, точнее говорить о правящих группах. Они рассматривают эту тему как значимый идеологический элемент.
Российское государство становится всё более идеологизированным. И тема сохранения некой «исходной» предполагаемой идентичности перед внешними угрозами — в том числе перед наплывом мигрантов — становится одним из ключевых элементов продвигаемой идеологии. То есть мы боремся не только с обобщённым Западом, но и с обобщённым Югом.
С чем именно мы таким образом боремся — не до конца понятно. Но это важно для идеологической конструкции, и об этом не забывают ни на минуту.
Насколько граждане это усваивают — вопрос спорный. Люди, как правило, такими абстрактными категориями не мыслят. Насколько они вообще всё это осознают — сказать трудно.
Я думаю, что большинству людей понятна именно тема школы. Если человек сталкивался с этой проблемой напрямую. Как и с любой другой реальной проблемой.
Проблемы действительно существуют, и недовольство есть. Где именно оно возникает? В тех местах, где много мигрантов.
А где много мигрантов? Там, где много денег. Где много денег — там много рабочих-мигрантов, а значит, много их детей в школах. И в этих местах, где есть деньги, казалось бы, давно можно было предпринять меры для их интеграции.
Можно было бы создать подготовительные курсы.
Чтобы ребёнок, не говорящий по-русски, — а такие, конечно, есть — сначала прошёл курсы: несколько месяцев или даже год, выучил язык, а уже потом пошёл в школу. Да, возможно, его подготовка была бы слабее, чем у московского школьника того же возраста. Ну, как
если бы он приехал из деревни — неважно, российской или киргизской. Такие дети всё равно будут в классе, и это не катастрофа.
Но ничего этого годами не делалось. И вместо этого, как вы знаете, в конце прошлого года был принят закон, согласно которому все неграждане должны сдавать экзамен по русскому языку для получения любого образования.
Free Eurasia: В том числе дети?
Александр Верховский: Да, в том числе дети — для получения образования.
Это касается и студентов, тех, кто хочет поступать в университет. Хотя, конечно, если человек совсем не говорит по-русски, он вряд ли будет подавать документы в вуз — это было бы довольно самонадеянно. А вот школа — это всё-таки обязательная ступень.
И тут сразу выявилось несколько проблем, причём вовсе не языковых.
Во-первых, по данным системы российского образования — они, правда, приблизительные, потому что точной статистики нет, — довольно много детей вообще не идут в школу. Родители просто их туда не отправляют.
Речь идёт о семьях мигрантов. Это серьёзная проблема. Не потому, что государство их не пускает, а потому что сами родители по каким-то причинам не считают школу необходимой.
Возможно, они думают, что живут здесь недолго. Возможно, что детям будет некомфортно. Может быть, считают образование ненужным. Трудно сказать. Но проблема существует.
Во-вторых, выяснилось — и об этом есть официальный отчёт Рособрнадзора, — что весной-летом этого года, во время кампании по приёму документов от детей-неграждан, было подано несколько примерно 23 с половиной тысячи заявлений.
Но примерно две трети детей вообще не были допущены к экзамену — из-за неполного комплекта документов, как это было сформулировано официально.
Проще говоря, у них были проблемы с регистрацией или другими документами. И в это легко поверить, зная, насколько запутана у нас система оформления документов для мигрантов.
Из тех, кто всё-таки был сдавал экзамен, его сдала практически ровно половина.
И здесь возникает ещё один вопрос — уже про сам экзамен. Потому что совсем недавно развернулась кампания уже со стороны русских националистов.
Они стали возмущаться, спохватившись, что некоторые дети из русскоязычных семей, приехавших, например, из Казахстана в Россию, тоже не сдали этот экзамен. Что, в общем-то, совершенно не удивительно: любой ребёнок может не сдать любой экзамен.
Но людей из «Русской общины» и подобных организаций это встревожило — оказалось, что мера бьёт не только по тем, против кого она изначально была направлена.
Сейчас обсуждается идея освободить так называемых «соотечественников» — это юридическая категория — от сдачи экзамена. Наверное, это скорее хорошо, чем плохо, потому что ситуация действительно выглядит странно.
Но сама по себе ситуация, при которой государство фактически приняло предложение радикальных националистов не допускать в школу детей, не сдавших экзамен по русскому языку, — очень показательная.
Это символическая мера. Речь идёт о нескольких тысячах детей в год — для государства это ничтожное количество. Можно было бы выделить средства на подготовительные курсы, но это требует усилий, времени, организационной работы.
Вместо этого был выбран запрет. А президент уже после подписания закона поручил правительству подумать о том, как всё-таки готовить этих детей к школе.
Правительство, насколько я понимаю, до сих пор думает. Чёткого плана нет, а учебный год уже начался.
Это означает, что государственная политика реально смещается в сторону идеологизации. Здесь нет прагматики — это чисто идеологическое решение.
Радикальные группы это считывают. Они понимают, что государство не полностью на их стороне, различия остаются, но вектор движения, в целом, один.
Это вызывает у них энтузиазм. И я сейчас говорю не про конкретного 15-летнего убийцу.
Речь идёт прежде всего о таких организациях, как «Русская община» или «Северный человек». Таких людей сейчас довольно много.
О «Русской общине» и допустимом национализме
Free Eurasia: Я как раз хотел спросить про Русскую общину. Я вчера смотрел их видеоролики, интервью одного из лидеров этой общины, читал о том, как их оппонентов преследуют силовые структуры. Есть ли у них реальная поддержка со стороны государства? Не могло ли их появление быть инициировано сверху? Или они возникли самостоятельно, разрослись и теперь представляют собой заметную общественную силу?
Александр Верховский: Скажем так, нет оснований считать, что Русская община была создана государственными органами. Я встречал такую версию, но объяснения показались мне совершенно неубедительными.
Обычно аргументация сводится к тому, что у Русской общины есть связи с правоохранительными органами. Да, такие связи есть. Более того, они их не скрывают и целенаправленно выстраивают.
Во все времена, сколько я себя помню, организации русских националистов пытались наладить хорошие отношения с правоохранительными органами. Если, конечно, эти организации не были слишком радикальными. Если ты режешь людей на улице, ни о каком сотрудничестве с полицией речи быть не может.
Русская община так себя не ведёт. Она действует довольно сдержанно.
Free Eurasia: В рамках закона?
Александр Верховский: Не всегда, и не во всём, но, по крайней мере, они стараются.
У них немного прямого физического насилия, больше давления и угроз. Они стремятся взаимодействовать с полицией. Кроме того, они политически предельно лояльны.
Они практически полностью совпадают с официальной повесткой. Да, они критикуют отдельных чиновников, но это, как правило, что называется «конструктивная критика». Они не выступают против каких-либо ключевых аспектов государственной политики.
И, честно говоря, это первый случай на моей памяти, когда существует заметная организация русских националистов, которая по всем принципиальным вопросам поддерживает центральную власть. Это довольно удивительно.
Ранее националисты, как правило, находились в той или иной степени в оппозиции. И это неслучайно, что теперь все изменилось: существующий политический режим очень жёсткий, и он не допускал никакой самодеятельности, в том числе со стороны националистов. Всё это годами системно подавлялось.
И вот на этом полностью выровненном поле внезапно появляются несколько организаций.
Формально Русская община возникла ещё до 2022 года, но тогда это был малозаметный телеграм-канал, который в основном републиковал разные рассуждения и материалы — не только о мигрантах, но и ковиде и прививках или о моральном консерватизме. Последний для них особенно важен: руководство общины — люди воцерковлённые.
Я говорю именно о руководстве, не об участниках.
Резкий рост начался в 2022 году, а по-настоящему стремительный — уже в 2023-м. Параллельно появляются и другие подобные организации.
Связь с СВО здесь, на мой взгляд, довольно очевидна. Она заключается не в том, что государство создаёт такие структуры, а в том, что оно стало терпеть эту активность.
Растут только те организации, которые поддерживают государственный курс — в контексте войны с Украиной и противостояния с Западом. Те, кто этого не поддерживает, не только не растут, но фактически исчезают из публичного пространства.
Государство ведёт себя здесь так же, как и в случае с так называемыми Z-блогерами, военкорами. Это тоже своего рода вольница: они позволяют себе резкие высказывания в адрес высокопоставленных чиновников — то, что до 2022 года было практически невозможно.
Но в условиях войны необходим некий «разрешённый энтузиазм». Пытаться полностью подавить его было бы неразумно. И в этом смысле Кремль действует прагматично.
Free Eurasia: Но что с этим делать дальше?
Александр Верховский: Это как раз и есть самый сложный вопрос. На сегодняшний день Русская община не обладает полным иммунитетом, и они это понимают. Если произойдёт серьёзное преступление — не дай бог, кого-то убьют, — уголовное дело будет возбуждено.
Проблема в том, что в такие организации неизбежно приходят самые разные люди. И какой-то криминал рано или поздно там возникает — избежать этого полностью невозможно, даже если руководство старается.
Организация слишком выросла. С полицией у них отношения складываются по-разному: где-то их охотно включают в дружины, где-то оперативно реагируют на их сигналы, где-то — наоборот, предпочитают держаться в стороне или вообще не иметь с ними дела.
Единого приказа ни на давление, ни на сотрудничество нет. Всё зависит от позиций руководителей на среднем уровне. Поэтому ситуация выглядит неоднородной, «ни туда ни сюда». Это, кстати, характерно и для других подобных организаций.
А вот с подпольными радикальными группами ситуация иная. Там идёт открытое противостояние: они борются с государством, и государство борется с ними. И масштабы там совсем другие.